Исаак Фильштинский:

Я не успел войти в квартиру Исаака Фильштинского (1918) как услышал голос, который раздался из дальней комнаты: «Уже пришли? А Вы знаете, почему я остался жив в лагерях?» Ответа от меня никто не ждал: «Любопытство, молодой человек! Любопытство меня спасло!»

Исаак Фильштинский (1918) до ареста (1937), и на лесоповале (1954). Фотографии 2012 — кликните на изображние

У дверей меня встречала женщина «восточной внешности». «Конечно, — подумал я, — в квартире арабиста Фильштинского должна присутствовать женщина восточной внешности».  Она приняла у меня старый морской бушлат, аккуратно повесила его на пустую вешалку и сказала: «Не обращайте внимание на его крики. Он Вас уже давно ждет». Я хотел было извиниться за опоздание, но из дальней комнаты опять раздался голос: «Не слушайте мою секретаршу, она слишком много болтает!»

Обычная советская квартира: тесная прихожая, налево — кухня, комната — прямо и комната — направо. Я пошел направо. «Здравствуйте».

В старом  кресле сидел пожилой человек и нервно перебирал в руках деревянную ручку трости: «Вы будете задавать вопросы или только фотографировать?»- вместо приветствия спросил он. «Буду фотографировать», — сказал я и стал усаживаться перед ним на пол. «Куда же Вы садитесь, у нас что стульев нет — или Вы уже привыкли на коленях ползать?»

Я немного смутился, но все-таки сел на пол и направил в лицо бывшего узника ГУЛАГа здоровенный объектив. Это несколько успокоило его, но насторожило «секретаршу» восточной внешности: «Исаак Моисеевич, уберите костыль, Вас сейчас снимать будут!»  Не дождавшись ответа, она подошла к нему и с силой выхватила трость  у него из рук: «А что такое? — в ответ закричал Исаак Моиисеевич. — Разве старый человек не может фотографироваться с костылем? Вы знаете, молодой человек, сколько мне лет? Я —  «старый пень» —  и имею право пользоваться костылем! Немедленно верните мне его!» Она не вернула…

Не обращая никакого внимание на конфликт, я прижал окуляр к правому глазу и стал снимать. Это был ключевой момент. Исаак Моисеевич тот час забыл про «секретаршу» и моментально вернулся в свое далекое прошлое. Я не задавал вопросы, которые, очевидно, все уже давно были заданы. Я просто снимал и слушал. Удивительно, казалось, он пытается рассказать мне всю свою жизнь, точнее, о самом в ней главном. Я долго еще «ползал на коленях», делая фотографии, и пытался слушать его рассказы. В конце концов, я понял, что мне просто необходимо записать их на видео или в блокнот.

Так как все вопросы уже были давно заданы, я просто их озвучил и получил те же самые ответы, что слышал несколько минут назад — но уже записал их на  видеокамеру.  Он повторил весь рассказ почти слово в слово: «Тебе, мине, начальничку. Тебе, мине, начальничку…»  Очевидно, это были самые яркие и ужасные события за долгие 94 года его жизни.

Когда я уходил, секретарша с «восточной внешностью» настойчиво помогла надеть мне старый морской бушлат.»Возьмите книгу в подарок», — предложила она. «Нет, не могу, — ответил я, — Исаак Моисеевич сказал, что это последний экземпляр и он не может его подарить». Она улыбнулась и сказала: «Он всем так говорит, но у нас сохранился почти весь тираж его последней книги, ее никто не покупает».  Я немного подумал и взял книгу.

Лев Нетто:

Лев Александрович (1925) входную дверь открыл сам. Худощавый мужчина невысокого роста. Он улыбался: «Познакомьтесь, это моя супруга Лариса». Женщина с седыми волосами протянула мне руку. «Здравствуйте». Я было принялся извиняться за опоздание, но мне предложили пройти в комнату. Прямо и направо. В этом большом городе я все время опаздываю. Говорят, что те, кто опаздывает  — «воруют время». Поэтому иногда я прихожу значительно раньше назначенного, но тогда ворую сам у себя. Почти никогда не удается быть вовремя.

Старые фотографии — пожалуй самое дорогое, что осталось у бывших узников ГУЛАГов. Они бережно достают их из обветшалых альбомов, каких-то пакетиков, шкатулок и показывают мне. Собственно я в основном и занимаюсь тем, что рассматриваю их старые фотографии и слушаю рассказы. Одна из узниц, Валентина Иевлева, в своем «последнем слове» попросила вернуть ей фотографии. Суд отказал. Фотографии, как и люди, уничтожались полностью или частично — неугодные лица «замазывались» даже на изображениях. Было такое поверье в НКВД: есть фотография человека, значит может быть жив и сам человек.

Слева: друзья, которые погибли. Справа: Лев Нетто перед отправкой на фронт

Перебирая фотографии, Лев Александрович посмотрел на меня, улыбнулся и сказал: «Я должен признаться Вам, что действительно стал «врагом народа» в 1949 году и вступил в члены подпольной демократической партии России (ДПР), но уже в Норильске, в лагере и после приговора. Вы не поверите, но тогда у нас была почти такая же как и сегодня цель —  превратить Россию в демократическое государство, где уважают, а не порабощают человека…»

Я был настолько удивлен, что переспросил: «Вы были членом подпольной политической организации в ГУЛАГе, о которой ничего не знали в НКВД?» Лев Александрович засмеялся и ответил: «Ничего не знали. Скажу больше — уже после освобождения члены ДПР вступали в КПСС, потому что мы считали: чем больше в коммунистической партии хороших людей, тем быстрее она развалится… Мы не хотели революций и переворотов, мы хотели мирным путем сменить власть…»

«Мирным путем сменить власть, — подумал я, — совсем как сейчас того требуют на Болотной». «Вы бываете на митингах в Москве?» — на всякий случай спросил я. «Как же, конечно бываю! — Тотчас ответил Лев Александрович. — Теперь я член партии «РПР Парнас». Давно уже. И хожу практически на все митинги, а к камню на Лубянке — каждый год обязательно. Читаю списки жертв государственного террора…»

В комнату вошла супруга Льва Александровича Лариса и предложила мне кофе. Я не отказался. «У меня есть замечательное печенье, хотите попробовать?» Печенье было действительно замечательным, но кофе я обычно пью более крепкий. На прощанье я спросил: «Лев Александрович, могу я пойти на следующий митинг вместе с Вами?» Он улыбнулся — он очень искренне улыбается — слегка обнял меня за плечо и сказал: «Конечно можете, мы же теперь друзья».

Марлен Кораллов*:

Я опоздал. Окончательно опоздал. Я смог снять Марлена Михайловича (1925) только умирающим. Умирающим у меня на глазах. Я чувствовал себя «хирургом-неудачником», на столе у которого кто-то умер.

Марлен Кораллов в «доме Актера» на Арбате, 10 декабря 2012, Москва

До этого мы говорили по телефону: «Я обычный узник обычного ГУЛАГа. Вы хотите меня фотографировать, потому что из нас уже никого не осталось в живых?.. Не надо, не утешайте меня. Я хоть и старый, но еще в своем уме!… У меня есть к Вам «авантюрное предложение». «Почему авантюрное?» — поинтересовался я. «Потому что будет скандал, в котором я буду принимать участие. Я приглашаю Вас на презентацию книги «Феномен Солженицына» в «доме Актера», ее написал мой друг — Бенедикт Сарнов. Книгу я прочитал и приготовил речь. Буду выступать. Вы можете снять мой портрет во время или после выступления. Это будет веселее, чем  у меня дома… Я приеду немного раньше, это на Арбате — там всегда пробки, надо выехать пораньше. Но и Вы не опаздывайте!»

Я пришел за полчаса до начала презентации. Марлена Михайловича не было. Очень маленький камерный зал. Два десятка приглашенных. В основном люди пожилого возраста, а также всеми узнаваемые: Разовский, Смехов…  Началось выступление автора книги — Бенедикта Сарнова. Марлен Михайлович не появлялся. Сарнов стал говорить «об эволюции Солженицына», начиная со времен «антисталиниста Солженицына» и кончая годами, когда «гений Солженицына» фактически поддержал ныне существующую «проблемную власть» и превратился в «патриота Солженицына»…

Я достал камеры, слушал и ждал Марлена Михайловича. Он вошел в зал очень стремительно. Посмотрел вокруг. Увидел меня. Махнул рукой в приветствии. Посмотрел на выступающего Сарнова. Показал ему кулак, решительно прошел к первому ряду и сел в кресло. Я перевел объектив на него и стал наблюдать. Он вытер лицо платком. Из правого кармана достал наушник — слуховой аппарат — и прицепил его к уху. Весь сосредоточился и стал смотреть на своего друга Сарнова, очевидно пытаясь вникнуть в содержание его речи. Через несколько секунд он отклонил голову назад и закрыл глаза. Это продолжалось минуту или две. Не больше. Потом я услышал легкий храп. Казалось, что он уснул, и все сделали вид, что ничего не происходит. Но когда храп усилился, Марк Разовский, который сидел рядом, коснулся его плеча: «Марлен, — сказал он, — Марлен, дорогой…» Но Марлен не отзывался. Мне стало ясно и жутко — это смерть. В объектив я крупно видел лицо умирающего…

Никакой паники не было. Все люди, в основном преклонного возраста, сидели в оцепенении на своих местах. Казалось, они чувствуют смерть и то, что это их тоже касается, чуть-чуть касается. Не сегодня, но, может быть, завтра. Или когда?

Кто-то из администрации вызвал «Скорую помощь».  Молодой человек, журналист, как мне показалось, позвонил знакомому врачу и тот прямо по телефону стал давать советы «что делать». Молодой человек крикнул мне «Зачем вы снимаете?» и  начал делать  Марлену искусственное дыхание. Я молча отложил камеры и стал ему помогать. Ритмично ладонями рук я нажимал на грудь в область сердца, но понимал, что это грудь уже мертвого человека. Весь зал сидел на своих местах, как в театре во время кульминации спектакля. Все понимали, что смерть уже сделала своё дело и пошла себе дальше, оставив зрителей в недоумении и в предчувствии неизбежности. Только молодой человек не хотел смириться и продолжал бороться за жизнь. Когда приехала «Скорая помощь», я спросил его: «Кем Вы приходитесь Марлену Михайловичу?» Он ответил очень сухо: «Другом». Мне было очень неловко, и я не нашел ничего лучшего как сказать в ответ: «Извините, мы с ним договорились сегодня, что я буду снимать его портрет…»

 *Кораллов Марлен Михайлович. Родился 20.07.1925. Окончил филфак МГУ (1947). В 1949 г. арестован, приговорен к 25 годам лишения свободы. Реабилитирован в 1955-м. Критик, публицист, литературовед. Кандидат филологических наук. Член Русского ПЕН-центра, Союза театральных деятелей, правления «Московского мемориала». Умер 10 декабря 2012 года.

Мультимедиа: Олег Климов,
Ресерч: Ирена Эверт (Русский музей) и Татьяна Громова (Фонд и музей имени Андрея Сахарова)

Фотографии бывших узников ГУЛАГов были сделаны специально для спектакля «Пять вечеров» по пьесе Александра Володина, режиссер-постановщик Андрей Прикотенко. Премьера состоится 23 феврале 2013 в театре «Ленкома» В материале использованы фотографии и видео Олега Климова, а также фотографии из семейных альбомов.

Материал по теме: «Репрессии: вчера и сегодня», Олег Климов

Расскажите об этом в социальных сетях: