Исаак Фильштинский:

Я не успел войти в квартиру Исаака Фильштинского (1918) как услышал голос, который раздался из дальней комнаты: “Уже пришли? А Вы знаете, почему я остался жив в лагерях?” Ответа от меня никто не ждал: “Любопытство, молодой человек! Любопытство меня спасло!”

Исаак Фильштинский (1918) до ареста (1937), и на лесоповале (1954). Фотографии 2012 – кликните на изображние

У дверей меня встречала женщина “восточной внешности”. “Конечно, – подумал я, – в квартире арабиста Фильштинского должна присутствовать женщина восточной внешности”.  Она приняла у меня старый морской бушлат, аккуратно повесила его на пустую вешалку и сказала: “Не обращайте внимание на его крики. Он Вас уже давно ждет”. Я хотел было извиниться за опоздание, но из дальней комнаты опять раздался голос: “Не слушайте мою секретаршу, она слишком много болтает!”

Обычная советская квартира: тесная прихожая, налево – кухня, комната – прямо и комната – направо. Я пошел направо. “Здравствуйте”.

В старом  кресле сидел пожилой человек и нервно перебирал в руках деревянную ручку трости: “Вы будете задавать вопросы или только фотографировать?”- вместо приветствия спросил он. “Буду фотографировать”, – сказал я и стал усаживаться перед ним на пол. “Куда же Вы садитесь, у нас что стульев нет – или Вы уже привыкли на коленях ползать?”

Я немного смутился, но все-таки сел на пол и направил в лицо бывшего узника ГУЛАГа здоровенный объектив. Это несколько успокоило его, но насторожило “секретаршу” восточной внешности: “Исаак Моисеевич, уберите костыль, Вас сейчас снимать будут!”  Не дождавшись ответа, она подошла к нему и с силой выхватила трость  у него из рук: “А что такое? – в ответ закричал Исаак Моиисеевич. – Разве старый человек не может фотографироваться с костылем? Вы знаете, молодой человек, сколько мне лет? Я –  “старый пень” –  и имею право пользоваться костылем! Немедленно верните мне его!” Она не вернула…

Не обращая никакого внимание на конфликт, я прижал окуляр к правому глазу и стал снимать. Это был ключевой момент. Исаак Моисеевич тот час забыл про “секретаршу” и моментально вернулся в свое далекое прошлое. Я не задавал вопросы, которые, очевидно, все уже давно были заданы. Я просто снимал и слушал. Удивительно, казалось, он пытается рассказать мне всю свою жизнь, точнее, о самом в ней главном. Я долго еще “ползал на коленях”, делая фотографии, и пытался слушать его рассказы. В конце концов, я понял, что мне просто необходимо записать их на видео или в блокнот.

Так как все вопросы уже были давно заданы, я просто их озвучил и получил те же самые ответы, что слышал несколько минут назад – но уже записал их на  видеокамеру.  Он повторил весь рассказ почти слово в слово: “Тебе, мине, начальничку. Тебе, мине, начальничку…”  Очевидно, это были самые яркие и ужасные события за долгие 94 года его жизни.

Когда я уходил, секретарша с “восточной внешностью” настойчиво помогла надеть мне старый морской бушлат.”Возьмите книгу в подарок”, – предложила она. “Нет, не могу, – ответил я, – Исаак Моисеевич сказал, что это последний экземпляр и он не может его подарить”. Она улыбнулась и сказала: “Он всем так говорит, но у нас сохранился почти весь тираж его последней книги, ее никто не покупает”.  Я немного подумал и взял книгу.

Лев Нетто:

Лев Александрович (1925) входную дверь открыл сам. Худощавый мужчина невысокого роста. Он улыбался: “Познакомьтесь, это моя супруга Лариса”. Женщина с седыми волосами протянула мне руку. “Здравствуйте”. Я было принялся извиняться за опоздание, но мне предложили пройти в комнату. Прямо и направо. В этом большом городе я все время опаздываю. Говорят, что те, кто опаздывает  – “воруют время”. Поэтому иногда я прихожу значительно раньше назначенного, но тогда ворую сам у себя. Почти никогда не удается быть вовремя.

Старые фотографии – пожалуй самое дорогое, что осталось у бывших узников ГУЛАГов. Они бережно достают их из обветшалых альбомов, каких-то пакетиков, шкатулок и показывают мне. Собственно я в основном и занимаюсь тем, что рассматриваю их старые фотографии и слушаю рассказы. Одна из узниц, Валентина Иевлева, в своем “последнем слове” попросила вернуть ей фотографии. Суд отказал. Фотографии, как и люди, уничтожались полностью или частично – неугодные лица “замазывались” даже на изображениях. Было такое поверье в НКВД: есть фотография человека, значит может быть жив и сам человек.

Слева: друзья, которые погибли. Справа: Лев Нетто перед отправкой на фронт

Перебирая фотографии, Лев Александрович посмотрел на меня, улыбнулся и сказал: “Я должен признаться Вам, что действительно стал “врагом народа” в 1949 году и вступил в члены подпольной демократической партии России (ДПР), но уже в Норильске, в лагере и после приговора. Вы не поверите, но тогда у нас была почти такая же как и сегодня цель –  превратить Россию в демократическое государство, где уважают, а не порабощают человека…”

Я был настолько удивлен, что переспросил: “Вы были членом подпольной политической организации в ГУЛАГе, о которой ничего не знали в НКВД?” Лев Александрович засмеялся и ответил: “Ничего не знали. Скажу больше – уже после освобождения члены ДПР вступали в КПСС, потому что мы считали: чем больше в коммунистической партии хороших людей, тем быстрее она развалится… Мы не хотели революций и переворотов, мы хотели мирным путем сменить власть…”

“Мирным путем сменить власть, – подумал я, – совсем как сейчас того требуют на Болотной”. “Вы бываете на митингах в Москве?” – на всякий случай спросил я. “Как же, конечно бываю! – Тотчас ответил Лев Александрович. – Теперь я член партии “РПР Парнас”. Давно уже. И хожу практически на все митинги, а к камню на Лубянке – каждый год обязательно. Читаю списки жертв государственного террора…”

В комнату вошла супруга Льва Александровича Лариса и предложила мне кофе. Я не отказался. “У меня есть замечательное печенье, хотите попробовать?” Печенье было действительно замечательным, но кофе я обычно пью более крепкий. На прощанье я спросил: “Лев Александрович, могу я пойти на следующий митинг вместе с Вами?” Он улыбнулся – он очень искренне улыбается – слегка обнял меня за плечо и сказал: “Конечно можете, мы же теперь друзья”.

Марлен Кораллов*:

Я опоздал. Окончательно опоздал. Я смог снять Марлена Михайловича (1925) только умирающим. Умирающим у меня на глазах. Я чувствовал себя “хирургом-неудачником”, на столе у которого кто-то умер.

Марлен Кораллов в “доме Актера” на Арбате, 10 декабря 2012, Москва

До этого мы говорили по телефону: “Я обычный узник обычного ГУЛАГа. Вы хотите меня фотографировать, потому что из нас уже никого не осталось в живых?.. Не надо, не утешайте меня. Я хоть и старый, но еще в своем уме!… У меня есть к Вам “авантюрное предложение”. “Почему авантюрное?” – поинтересовался я. “Потому что будет скандал, в котором я буду принимать участие. Я приглашаю Вас на презентацию книги “Феномен Солженицына” в “доме Актера”, ее написал мой друг – Бенедикт Сарнов. Книгу я прочитал и приготовил речь. Буду выступать. Вы можете снять мой портрет во время или после выступления. Это будет веселее, чем  у меня дома… Я приеду немного раньше, это на Арбате – там всегда пробки, надо выехать пораньше. Но и Вы не опаздывайте!”

Я пришел за полчаса до начала презентации. Марлена Михайловича не было. Очень маленький камерный зал. Два десятка приглашенных. В основном люди пожилого возраста, а также всеми узнаваемые: Разовский, Смехов…  Началось выступление автора книги – Бенедикта Сарнова. Марлен Михайлович не появлялся. Сарнов стал говорить “об эволюции Солженицына”, начиная со времен “антисталиниста Солженицына” и кончая годами, когда “гений Солженицына” фактически поддержал ныне существующую “проблемную власть” и превратился в “патриота Солженицына”…

Я достал камеры, слушал и ждал Марлена Михайловича. Он вошел в зал очень стремительно. Посмотрел вокруг. Увидел меня. Махнул рукой в приветствии. Посмотрел на выступающего Сарнова. Показал ему кулак, решительно прошел к первому ряду и сел в кресло. Я перевел объектив на него и стал наблюдать. Он вытер лицо платком. Из правого кармана достал наушник – слуховой аппарат – и прицепил его к уху. Весь сосредоточился и стал смотреть на своего друга Сарнова, очевидно пытаясь вникнуть в содержание его речи. Через несколько секунд он отклонил голову назад и закрыл глаза. Это продолжалось минуту или две. Не больше. Потом я услышал легкий храп. Казалось, что он уснул, и все сделали вид, что ничего не происходит. Но когда храп усилился, Марк Разовский, который сидел рядом, коснулся его плеча: “Марлен, – сказал он, – Марлен, дорогой…” Но Марлен не отзывался. Мне стало ясно и жутко – это смерть. В объектив я крупно видел лицо умирающего…

Никакой паники не было. Все люди, в основном преклонного возраста, сидели в оцепенении на своих местах. Казалось, они чувствуют смерть и то, что это их тоже касается, чуть-чуть касается. Не сегодня, но, может быть, завтра. Или когда?

Кто-то из администрации вызвал “Скорую помощь”.  Молодой человек, журналист, как мне показалось, позвонил знакомому врачу и тот прямо по телефону стал давать советы “что делать”. Молодой человек крикнул мне “Зачем вы снимаете?” и  начал делать  Марлену искусственное дыхание. Я молча отложил камеры и стал ему помогать. Ритмично ладонями рук я нажимал на грудь в область сердца, но понимал, что это грудь уже мертвого человека. Весь зал сидел на своих местах, как в театре во время кульминации спектакля. Все понимали, что смерть уже сделала своё дело и пошла себе дальше, оставив зрителей в недоумении и в предчувствии неизбежности. Только молодой человек не хотел смириться и продолжал бороться за жизнь. Когда приехала “Скорая помощь”, я спросил его: “Кем Вы приходитесь Марлену Михайловичу?” Он ответил очень сухо: “Другом”. Мне было очень неловко, и я не нашел ничего лучшего как сказать в ответ: “Извините, мы с ним договорились сегодня, что я буду снимать его портрет…”

 *Кораллов Марлен Михайлович. Родился 20.07.1925. Окончил филфак МГУ (1947). В 1949 г. арестован, приговорен к 25 годам лишения свободы. Реабилитирован в 1955-м. Критик, публицист, литературовед. Кандидат филологических наук. Член Русского ПЕН-центра, Союза театральных деятелей, правления «Московского мемориала». Умер 10 декабря 2012 года.

Мультимедиа: Олег Климов,
Ресерч: Ирена Эверт (Русский музей) и Татьяна Громова (Фонд и музей имени Андрея Сахарова)

Фотографии бывших узников ГУЛАГов были сделаны специально для спектакля “Пять вечеров” по пьесе Александра Володина, режиссер-постановщик Андрей Прикотенко. Премьера состоится 23 феврале 2013 в театре “Ленкома” В материале использованы фотографии и видео Олега Климова, а также фотографии из семейных альбомов.

Материал по теме: “Репрессии: вчера и сегодня”, Олег Климов

Расскажите об этом в социальных сетях: