М-Журнал представляет вашему вниманию текст-размышление Ольги Сезневой — доктора философии, которая родилась и выросла в Калининграде. Текст был написан для альбома Дмитрия Вышемирского «Кенигсбергг, прости», но он не только и не столько о фотографии – а скорее о том, какова природа памяти, как через нее мы воспринамем мир и почему это так связано с Калининградом-Кенигсбергом и взлядом на него фотографа Дмитрия Вышемирского.

Память и место, или место памяти

Что общего между сменой столетий, сменой политики и зрелостью художника? Каждая смена – остановка и взгляд назад. Обращение к памяти, поворот к прошлому.

«Кенигсберг, прости» – взгляд из слома политики, из перекрестья столетий. Взгляд из места, чье странное существование в виде российского анклава является результатом самой этой политики, но политиками непонятого и неразличимого с высоты их птичьего полета. «Кенигсберг, прости» переносит нас от политики к месту проживания; к городу; его окрестностям и людям; к миру такому обыденному и обыкновенному, что кажется – ну что необычного в нем, таком знакомом? (Правда, если зритель не местный, то обыденность места превращается в экзотику, в странность чьего-то существования.)

А еще говорят, что рубежи веков располагают к ностальгии, мемуарам и историческим открытиям. Смена девятнадцатого столетия двадцатым стала первым рубежом на пути постижения памяти, истории и взаимоотношения между ними, но не просто с точки зрения того, «что мы помним», а «как мы помним» и «почему мы забываем». Фрейд, например, сравнивал эффект воздействия какого-либо события на человека с диском фонографа – происшедшее оставляет в нашем бессознательном царапины, надрезы или зазубрины, из которых получается музыка снов и аллюзий, названных «воспоминаниями». Пруст приподнял покров с фрейдовского бессознательного как источника памяти – такой на первый наивный взгляд личной и индивидуальной. С красноречивостью литературного гения и убедительностью аналитика Пруст показал, что наши воспоминания (как воспоминания о Сване, например) неотделимы от обсуждений в семейном кругу, обменов историями, рассказов и разговоров, с незаметным изменением содержания которых меняется и наша память.

Опыт настоящего момента, то, что происходит с нами сейчас и здесь, неразрывно связан с нашим прошлым опытом и с тем, что мы вынесли и поняли из него. Люди и места, улицы и их жители, гости нашего дома и мы сами, его обитатели, существуем как физические субстанции, которые мы видим и наполняем всеми ранее сложившимися у нас понятиями, переживаниями и представлениями. «…Ведь даже в отношении самых незначительных мелочей повседневной жизни мы не являемся материальной вещью, тождественной для всех, с которой каждый может познакомиться, как с подрядными условиями или с завещанием», – писал Марсель Пруст в романе «В поисках утраченного времени». Так Сван воспринимался главным героем через рассказы и воспоминания его тети и матери, наложившими отпечаток на более позднее восприятие его как реального человека. Развивая эту мысль, мы можем с уверенностью сказать, что разница поколений есть разница воспоминаний. Возьмем только один пример из множества возможных. Трудно себе представить, что Берлин видится ветеранам второй мировой войны таким же, как и сегодняшним студентам, путешествующим по Германии в поисках ее «истории». Берлин уже невообразим без всех тех «чужих» представлений, которые мы насобирали в текстах Набокова и Шкловского, в фильмах Рифеншталь и Вендерса, на снимках Халдея или инсталляциях Кристо! Все эти образы составляют «багаж культурных знаний». А если чемодан культурных знаний упакован иначе? Что бы ни было в багаже, называемом индивидуальной памятью, его содержимое является личной собственностью коллективного производства, полученной в наследство. Часть этого наследства хранится в музеях, но не только. Также непредставимо оно без кухонных разговоров, переписки близких, семейных фотоальбомов, мемуаров, путевых заметок, кино, фотографии, а теперь и Интернета.

Какое отношение все это – коллективная природа памяти и восприятие мира через нее – имеет к фотографиям Калининграда и Калининградской области, собранным в этом альбоме? Да самое прямое! Трудно представить себе место, более затрагивающее тему памяти, чем бывший Кенигсберг и Восточная Пруссия, чье географическое место сегодня занимает Калининград и Калининградская область. Открывая этот альбом, мы начинаем свой поиск – поиск Кенигсберга в Калининграде, поиск истории в пространстве, разорванном войной и тут же сшитом обратно переселением и восстановлением, но так, что швы и стежки заставляют нас присматриваться, удивляться, иногда негодовать, начинать расследования, другими словами, сострадать, чувствовать место, и, сопереживая ему, врастать в него, получать право на жительство, становиться местными.

Черно-белая фотография требует строгости взгляда и строгости суждений. Ограничение цвета, перевод плоти и плотности в графику становятся важными методами показа. Монохромность образа не отвлекает, а сосредотачивает взгляд, заставляет всматриваться, а не рассматривать, припоминать – и сравнивать, различать нюансы, фокусироваться на деталях, угадывать за тонким сплетением теней и контуров того, кто их увидел и понял.

Герои и люди: ответственность за место жительства

Дмитрий Вышемирский – художник «местный», и не только по факту проживания в Калининграде с самого раннего детства. Он – местный по сопричастности с местом и степени его понимания. Или, еще точнее, по выбору темы: интерес к знакомому, домашнему, а не новому и экзотическому (ну кто не снимет острова Фиджи так, чтоб захватывало дух?). В этом особое умение – сначала узнать, а потом показать другому то, что прячется за слоем обыденного, наростом рутины и повторений, стертых долгим разглядыванием. Нет-нет, не восхищение «родным» движет Вышемирским, не любовное отношение к «своему», не то чувство приятия Отчизны целиком и полностью, которое зачастую связано с небогатым опытом постижения других мест и иных людей. Одна из самых значительных тем, поднятых и исследованных Вышемирским ранее, связана со сталинскими лагерями – примером другой эпохи коллективной истории; темой, обсуждаемой сегодня в России несоизмеримо мало относительно ее последствий и значимости. Поездки по местам бывшего ГУЛАГа, наблюдения за повседневной жизнью современных жителей Колымы, Архангельской, Мурманской областей излечили художника от всякого местечкового и национального самодовольства.

Отличительные черты цикла фотографий «Кенигсберг, прости» – это острота взгляда, способность дать зрителю взглянуть как бы искоса, со стороны, стать проводником по местам давно знакомым или лишенным привлекательности для несведущего. А знать о месте, названном Калининградская область, надо так много!

Это здесь, на берегах Балтийского моря, огонь Просвещения горел не менее ярко, чем в Париже, Берлине, Глазго или Эдинбурге. Трудно себе представить в новой истории биографию, более связанную с одним городом, чем биография Иммануила Канта, родившегося и прожившего всю свою жизнь в Кенигсберге. Его постижение морали, независимого разума и общечеловеческой способности критического суждения ушло в интеллектуальную тень философского романтизма XIX века.

Кант был немоден к моменту смерти. Везде, за исключением родного Кенигсберга. На следующий день после его смерти кенигсбергская газета «Königlich Preußische Staats-, Kriegs- und Friedenszeitungen» написала в некрологе: «Кант …умер совершенно изможденным. Его достижения в философии известны и оценены по достоинству во всем мире. Его другие достоинства – постоянство, доброжелательность, честность и добропорядочность – известны и оценены в полной мере только здесь, в его городе. Здесь память ушедшего останется надолго и будет чествоваться по заслугам». На первый взгляд заурядный пассаж несет в себе мысль, такую важную для нас сегодня, двести лет спустя: память о человеке – ничто без места, города, точки на карте, а не мира вообще.

Но место тоже должно быть ответственно – за сохранение памяти и жизни, соразмерной ей. Величие мысли значимо для мира; приличие человека – для места. Несмотря на бытующее среди бывших кенигсбержцев-репатриантов убеждение, что коммунисты вскрыли захоронение Канта и раскидали кости философа по земле, Кант был и остается самым знаменитым соотечественником калининградцев. И хотя его любимый город более не существует физически, в своей целостности и с прежним именем, память о знаменитом гражданине становится для калининградцев осью непрерывного времени.

Память избирательна, и нигде она так не избирательна, как в Калининграде. Разве что в Иерусалиме, на оккупированных территориях Палестины, где историю тоже предпочли стереть. Или на территориях, отошедших Польше после второй мировой войны: Вроцлав/Бреслау, Данциг/Гданьск, Штеттин/Щецин, Лодзь.

Если Канта знают все – не только члены восстановленной традиции Кантовских чтений в Калининграде, – то мало кому известно, что в Кенигсберге началась биография, не менее важная для этической и интеллектуальной мысли ХХ века, но – характерный пример забывчивости – никак не отмеченная в сегодняшнем Калининграде.

Судьба Ханны Арендт, политического философа и ученицы Хайдеггера, была связана с Кенигсбергом более сложным и противоречивым образом, чем судьба Канта. Ее предки, точнее, семья прадедушки по отцовской линии, поселились в Кенигсберге около 1780-го года. Моисей Мендельсон, прадед Ханны и современник Канта, был еврейским просветителем, ломавшим барьеры между иудаизмом и христианством. Перед самой войной 1914-го года умерли отец и дедушка Ханны. Вдвоем с матерью они бежали из Кенигсберга прочь от наступавших русских. В тот раз русские войска, остановленные под Танненбергом, до Кенигсберга не дошли, и Арендты вернулись. Обеспеченная семья, поколениями воспитывавшаяся в духе реформаторского иудаизма; духовные устои, руководившие личным выбором, усвоены не из Торы, а из Гете. Подрастая, Ханна все больше вдохновлялась либеральными идеями. В шестнадцать лет она всячески подчеркивала свое уважение к Розе Люксембург, хотя к ее революционному кружку все-таки не присоединилась. В качестве интеллектуального хобби Арендт основала Греческий кружок для чтения классиков.

До эпохи Просвещения водоразделом между немецким большинством и еврейским меньшинством была в Кенигсберге религия. Монтескье однажды отметил теологическую странность средневекового правила: имущество евреев, переходящих в христианство, конфисковывалось. Религиозные обращения евреев не поощрялись. К ХХ веку санкции против перехода из одной религии в другую ослабли. Как водится, религиозные требования поддерживали социальную необходимость: значительная часть финансов и промышленности была сосредоточена в руках евреев, лояльные отношения между христианской и иудейской общинами обеспечивали экономическую интеграцию провинции. Идеи романтизма с их требованием чистоты и однородности национальной общины, однако, усилились. К началу двадцатого века на арену выступили идеи расовые, основанные на биологии. И если требовалось подвергнуть кого-то остракизму или изолировать, «природа» предоставляла основания для аргументации. Кенигсберг не был исключением. Из пяти тысяч евреев Кенигсберга большинство было убито в период нацизма, а немногие выжившие интернированы вместе со всем немецким населением в начале советского периода.

Арендт газовой камеры избежала. Пережив разрыв романтической связи с Мартином Хайдеггером, вступившим в нацистскую партию в 1933 году, она переехала из Марбурга в Париж, а с падением Франции совершила переход через границу с Испанией (потеряв покончившего жизнь самоубийством во время этого перехода друга, Вальтера Беньямина) и отбыла в Америку через Лиссабон. Испытав на собственном опыте трагедию еврейских гонений, в конце 40-х годов Арендт стала одним из вдохновителей идеи создания государства для евреев. Критик сталинских репрессий, она развила теорию государства и тоталитаризма – одну из значимых теорий в политической науке. Арендт умерла в Соединенных Штатах в 1975 году, до последнего обращаясь к Канту за противоядием национализму, расизму и тоталитаризму. Увы, сегодня эта яркая личность в Калининграде фактически не вспоминается!

Один европейский писатель сказал о городе, что в то время, как Кенигсберг славился своими героями, сыны и дочери Калининграда остаются, в большинстве своем, безвестными. Тут хочется писателя поправить. Космонавт Алексей Леонов, первым в истории человечества вышедший в открытый космос, окончил школу в Калининграде (как окончила ее и Ханна Арендт), и гордые соотечественники дали одной из улиц города его имя. Кант постигал звездное небо над головой, Леонов по нему шагал. Позже к нему присоединились еще два космонавта-калининградца. Плоды Просвещения, посеянные Кантом, – прогресс, противостояние человека и природы, науки и религии, – взошли таким странным образом, соединив место на карте Кенигсберг-Калининград с космосом.

Но даже если бы и не жили в Калининграде космонавты – герои двадцатого века, как же насчет других дочерей и сыновей более скромного положения? Стоит ли сбрасывать их с исторических счетов? В поэме Брехта «Рабочий, задающий вопросы» один рабочий, который любил читать, спросил однажды: «…в книгах встречаются имена царей. Что же, цари таскали кучи камней? И Вавилон, столько раз разрушенный, кто же столько раз поднимал из руин?»

Альбом Вышемирского – ответ на брехтовские вопросы, более сложный, неоднозначный и противоречивый, чем ответы в видовых картинках, юбилейных альбомах или политических хрониках.

Взгляд фотографический

Только наивная философия станет доказывать, что время памяти – это время прошлого, это созерцание уже случившихся событий и лиц, законсервированных в своей неизменности. Более же изощренный ум согласится, что память, вместо выуживания произошедших когда-то событий и жизненных историй, заново создает их. Даже такое простое событие, как встреча знакомого – это не просто взгляд и естественное узнавание, а скорее наполнение телесной оболочки вашего знакомого теми мнениями и впечатлениями, которые вы уже сформировали об этом человеке. Впечатления приходят из прошлого, но время наполнения смыслами и эмоциями – настоящее.

Дмитрий Вышемирский наполняет телесную оболочку Калининграда и области своими впечатлениями и опытами, проводя нас через знакомые места, но проводя так, чтобы они были узнаны заново. Вот вы открыли альбом, увидели улицу, знакомую, но пока неузнанную: знакомую, потому что таких улиц много – где это, что это? в городе или где-нибудь в области? И тогда вы начинаете присматриваться к деталям, выискивать подсказки: когда-то уже виденный перекресток, дом, ощущение улицы. Направление взгляда Вышемирского – места узнаваемые, но еще пока не признанные. Уровень взгляда – уровень человека, пешехода, реалиста, вовлеченного и увлеченного повседневным прохождением по городу и области. Итак, определение нашлось – для меня, калининградки, Вышемирский показывает мой город так, что я начинаю вспоминать, видеть дальше, чем вчера, и снова думать о себе: кто я здесь? случайность это, право или привилегия быть калининградкой? Вышемирский настраивает мои глаза, как какой-то визуальный аппарат: щелчок – и мой зрачок уже шторка, уже видоискатель…

Взгляд Вышемирского различает притягивающие очертания объектов, их теней, и теней бесконечную череду, невидимую невооруженному взгляду, там, где обыкновенный, нечувствительный глаз заметит всего лишь тривиальную повседневность: сбитые ступени, кучу разбитого кирпича, времянку, сколоченную наспех, на сезон, и забытую навечно. Мы играем в анаморфоз: детали картины, на которые мы смотрим прямо, кажутся мазней, собранием малозначительных подробностей и приобретают форму только когда разглядываются под определенным углом, с непривычной точки зрения, исподволь.

Здравый смысл утверждает, что правда постижима только через объективный, незаинтересованный взгляд; что влюбленный не видит недостатков; что есть разница между вещью, как она есть, и ее отражением в нашем сознании, отражением, неизбежно искажаемым нашим влечением или пренебрежением. В действительности все наоборот. Если мы просто посмотрим через объектив, не настроив его, мы увидим лишь нерезкие пятна и контуры, что-то будет разрезано пополам, а что-то не попадет в кадр вообще. Вещи приобретут очертания, только если мы посмотрим на них «с точки зрения», заинтересованно, пытаясь выбрать, на чем остановить взгляд, оценивая. Так работает фотохудожник. Через объектив, через видоискатель фотокамеры он, заинтересованный и влюбленный, выбирает для нас самое важное из бесконечного ряда, доступного нашему невидящему взгляду.

Работы Вышемирского особенно тонко передают парадокс материализации «чего-то из ничего», поскольку сам он был свидетелем преобразований: разрушения довоенного города в городе послевоенном; образования новой городской жизни социалистического образца – периода, когда силами официальной политики делалось «ничем» то, что стояло перед глазами тысяч жителей, а неофициальными силами материализовывалось то, что существовало в памяти, на довоенных картах и фотографиях. Вышемирский продолжает поиск в Калининграде 2000-х с их стремительным расслоением, появлением архитектуры нового образца и попыткой политической открытости. Внимание к Кенигсбергу в работах Вышемирского – знак травматического опыта художника, который переживает вместе с сотнями жителей непонятую и непринятую смерть города. Кончина Кенигсберга до сих пор не имеет места в исторической памяти многих сегодняшних калининградцев. Память считается прерогативой власти, объектом скорее цензуры, чем общественных обсуждений, в которых поле информации открыто для всех и где сталкиваются различные интерпретации, а не права на хранение. Работа памяти – невероятно тяжелый труд, который нарушает равновесие повседневной жизни. Может быть, поэтому эта работа так непопулярна?

Альбом фотографий «Кенигсберг, прости», несомненно, одна из наиболее заметных ступеней к открытой, демократичной памяти и ответственному отношению к месту жительства, основанных на признании, сочувствии и взаимной вовлеченности, сначала художника и зрителя, а потом города и жителей. В фотографиях этого альбома передана не ностальгия по ушедшему, не национальная гордость завоевателя, обозревающего покоренную землю. Дух этих фотографий лучше всего передают строки из стихотворения «Einem Alten Architekten in Rom», написанные Бродским о Калининграде 1964-го:

И если здесь поковырять – по мне,
разбитый дом, как сеновал в иголках, –
то можно счастье отыскать вполне
под четвертичной пеленой осколков.

Текст: Ольга Сезнева (Калининград – Нью-Йорк. 2004)
Фотографии: Дмитрий Вышемирский

Другие материалы по теме:
Дмитрий Вышемирский: «Кенингсберг, прости»

Расскажите об этом в социальных сетях: